The HOBBIT. Erebor

Объявление


A D M I N
Admin

W E L C O M E
Система игры: Эпизодическая;
рейтинг: NC-21.
Волей случая ты забрел к нам на EREBOR.RUSFF.RU! Наша история написана по книге Дж. Р. Толкина "Хоббит или Туда и обратно", но это отнюдь не значит, что все события будут известны наперед. Тут мы пишем свою собственную историю и всегда рады новым игрокам и энтузиастам! А теперь, если мы сумели разжечь в тебе любопытство и азарт... Скажи "mellon" и войди, добрый друг!

N E W S


Дорогие Эреборцы!
Благодарим Вас за терпение и просим встречать восстановленный дизайн. Мы вернулись к традиционному виду!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The HOBBIT. Erebor » Прошлое » Посеешь ветер - пожнешь бурю [Enwen | Thranduil | Aeglos]


Посеешь ветер - пожнешь бурю [Enwen | Thranduil | Aeglos]

Сообщений 31 страница 43 из 43

31

Someone said "A broken heart
Would sting at first then make you stronger"
You wonder why this pain remains
Were hearts made whole just to break

В её глазах, потемневших, но всё так же необъяснимо прозрачных, сквозных, точно бездна без дна, он видел отражение, эхо собственных чувств и мятущихся мыслей, и отблески жаркого гнева, и чёрные тени страдания, и мольбу, и тоску, и обещание утешения, он видел в них целые миры, низвергающиеся в пропасть, и гаснущие звёзды, и горящие города, и дым, дым, дым, стелящийся глухим покрывалом по мёртвой земле. Её глаза были зеркалом Арды, последним приютом его бесприютной души, единственным местом, не сулившим ей вечного забвения без избавления. Он качнулся ей навстречу, поднимая руки в безмолвном, безнадёжном порыве, и она устремилась к нему.
Тихая комната, сотканная из серебряных сумерек, с треском, звонким и жалостным, раскололась, будто скорлупка пустого яйца, когда тонкая холодная ладонь Энвен обожгла его лицо ледяным жестким ударом. Голова мотнулась в сторону и замерла, откинутая назад, пока морозной звездой растекалась боль по щеке, врастая под кожу, растворяясь в крови, из которой уходили гнев, и тьма, и огонь, и яд, глухими толчками с каждым новым ударом окаменевшего сердца.
- Прости меня, - прошептал Трандуил, но не услышал собственного голоса: в ушах стоял отдалённый хрустальный звон, точно где-то у подножия этого дерева рассыпались в траве стеклянные шарики.
Ей уже не нужны были его извинения, он чувствовал это с острой болезненностью необратимости: слишком поздно. Он получил то, за чем пришёл, пусть и не знал, что пришёл именно за этим. Порой невыносимою тяжестью ложится нам в руки награда за то, что мы сделали. По делам и словам его воздавалось ему, и воздаяние было черно и пачкало его руки, ранило их, прожигало до кости, и пальцы его стиснулись, точно сведённые судорогой, снова крепко вцепившись в полу, будто в рукоять меча.
- Прости меня, если сможешь, - повторил он, опуская голову, вместо воздуха вдыхая тёмную стылую воду и чувствуя, как растекается она по телу, навсегда заменяя горячую кровь.
Он получил то, за чем пришёл, и ему более нечего было ждать. За окном, умирая, вздыхала ночь, и молчала дорога, зовущая прочь из жизни, с которой его более не связывало ничего, кроме памяти. На этой дороге он не будет один, но отныне останется одинок, до конца, каким бы конец ни был, и это - его награда, это - его воздаяние, его кара, его венец.
- Прощай, Энвен.
Он более не взглянул на неё и не обернулся, уходя, унося с собою свою неизбывную тяжесть, тщетно уповая на то, что ни частицы её не останется с ней, не омрачит её жизни и не ляжет на плечи её незаслуженным грузом.


Война Гнева хоспадипрасти.

Мир состоит из огня.
Огонь пожирает эту землю, поднимается из её недр тёмными сполохами, льётся с небес золотым дождём, огонь выжигает воздух, плавит металл и камни обращает в пар. Это огонь.
Огонь повсюду.
Когда он едва ли не касается твоих пальцев, дышит в лицо, целует глаза, опаляет волосы, когда ты чувствуешь жуткий запах жара и смерти, становится вдруг не очень-то важно, свят он или тёмен, и ты понимаешь вдруг, что и святое пламя, и пламя тени равно не оставят от тебя даже пепла, стоит лишь сделать неверный шаг, единожды оступиться.
Эти мысли отвратительны, жалки и злы, но он успел привыкнуть к тому, что за зверь живёт в его сердце и поднимает уродливую голову всякий раз, когда ноздрей его касается аромат дыма. Этот зверь требует крови, и он её получает, и однажды - Трандуил знает это, - зверь захлебнётся в этой крови. И всё закончится.
Всё наконец-то закончится. Белыми берегами, проступающими сквозь завесу огненного дождя, или дорогой домой, - это уже давно перестало иметь значение. Он больше не видит, что может быть за чертой. Мир упёрся в эту черту, ничего не существует после, есть лишь война, и однажды войне придёт конец. Ничего после.
После - тьма и забвение.
И тишина.
А сейчас - мир состоит из огня, из чувства, бывшего поначалу таким странным и непривычным, но теперь уже впитавшегося в кровь, - усталости, - из боли, ярости и ледяного кокона, объявшего разум, который под огненным дождём, в клубах дыма и пепла, во тьме, в ослепительном свете, в безграничном хаосе, накрывшем мир, всё ещё способен мыслить. Если сухое осознание возможно назвать мыслью. Трандуил полагает - в те редкие мгновения, когда он способен вообще полагать, - что это скорее инстинкт, выработанный годами сражений. Которые теперь и сражениями-то назвать не повернётся язык.
Ещё в эти мгновения он полагает, что давно лишился бы разума, если бы остался один. Он не может точно сказать, чем стала бы эта потеря - избавлением или проклятьем. Может быть, тем и другим одновременно.
И ещё - обрывками, - что решение явиться сюда было ошибкой. И что оно, несомненно, было единственно верным.
И в эти мгновения ему случается улыбаться, и даже смеяться, - так, как не случалось очень давно, так давно, что и вспомнить не выйдет. Всё дело, полагает он, в том, что мир, состоящий из огня, неизбежно становится проще. В нём есть жизнь - и смерть, тьма - и свет, и в упрощённом мире становится нелегко отыскать причины для тоски - тоска разметалась по небу дымным следом объявшего землю пожарища, в котором ты сам можешь сгинуть в каждый следующий момент. И осознание этого вдруг делается поводом улыбнуться.
И сейчас, в одно из таких редких мгновений, он улыбается, оборачиваясь к своему другу, - да, к тому самому, благодаря которому всё ещё сохраняет разум, на беду ли, на счастье ли.
- А что будет, когда это закончится, друг мой? - вопрос кажется таким странным, что походит на шутку, - Как ты думаешь? Что будет после?

Отредактировано Thranduil (2015-06-10 11:34:39)

+2

32

В минуты, подобные этой, Дрейт в который раз понимал, насколько он ошибался в своей жизни.
Страж дориатских лесов наивно полагал, что непонаслышке знал, что такое отчаяние, кровь и смерть. Глупец. Он понял это тогда, когда Дориат пал окончательно. Когда нолдоры под предводительством феанорингов уничтожили его родину. Понял во время скитаний и путешествий, когда его сопровождал лишь верный фамилиар-сокол.
Мальчишка думал, что видел войну. Но их пограничные битвы с гномами оказались лишь не более, чем дружеской потасовкой по сравнению с теми битвами, в которых приходилось учавствовать теперь.
Война Гнева, как её называли. Вторая Битва Сил. Многие века спустя, живя уже совсем другой жизнью, Дрейталиан размышлял, в основном, не о тех сражениях, где ему довелочь учавствовать. Нет. "Авари" думал о двух вещах. Почему он пожелал отправиться вместе с воинами Заокраинного Запада и как ему удалось остаться собой. Не сломаться, превратившись в плачущую и дрожащую тварь, не выгореть изнутри, став тенью себе прежнего. Закалиться и пронести пламя, горевшее в душе от рождения, через всю пылающую преисподнюю.
Ответ на оба этих вопроса был одним и очень простым.
Дрейт мог приспособиться, адаптироваться к новым обстоятельствам, при этом в душе оставаясь самим собой - вольным лесным хищником, верным себе и своей стае, своим друзьям. Он отправился на битву, потому что не мог отпустить балансирующего на грани безумия друга одного И потому, что хотел крови тех, кто причинил его народу столько боли. Он наслаждался битвами, выплёскивая всю накопившуюся ярость, но потребность в убийствах не становилась его частью. Он носил "маску" безжалостного убийцы, но эта маска не стала его лицом. И когда наступил мир, он снял её и положил на полку. До следующей войны
Но  это было потом. Века спустя.
А сейчас всё, что требовалось от Дрейталиана - это не дать другу скатиться в окончательное безумие, признаки которого иногда появлялись. И сохранить жизнь эльфам из их отряда. Таким же дориатцам, как и они сами, пошедшим вместе с ними на эту бойню. Так уж вышло, что его, как одного из бывших следопытов Дориата, признали командиром, взвалив на плечи груз ответственности.
Вопрос, заданный Трандуилом, застаивил Дрейта обернуться.
Что будет, когда это закончится. Интересный вопрос. Учитывая, что они оба прекрасно знали, что возвращения к старому не будет точно. Третьему Дориату не бывать.
- Что будет, если мы сумеем выжить и победить, хочешь сказать? - хмыкнул Дрейт, проверяя снаряжение. Бой должен был начаться совсем скоро.  - Кто знает, Транд. Скорее всего, большинство наших сородичей сделают то, о чём мечтали Валары уже давно. Уплывут на этот свой Заокраинный Запад. Оставят Средиземье смертным и Авари. Что до меня... В конце концов, Арда велика. Возможно, на неё найдётся место, которое я смогу назвать домом. Среди людей или эльфов, неважно. А если нет - путешествовать по миру тоже не самая худшая судьба. Я видел ещё слишком мало, чтобы умирать или уплывать в блаженные земли, - улыбнулся среброволосый. - А ты, братец?
Разговаривать. Не дать скатиться в апатию и безумие. Вот что пытался сделать он день ото дня.

+1

33

Когда война так страшна и так длинна, что делается вдруг бесконечной, и тебе кажется, что на самом деле ничего никогда и не было кроме этой войны, а солнце, и луна, и светлая дева с глазами, впитавшими звёздный свет, привиделись в одном из тревожных видений, что приносит усталость в редкие передышки, когда война так длинна, однажды становится вдруг неожиданно трудно понять, какой исход ты предпочёл бы, если бы мог выбирать: выжить и победить или погибнуть. И всегда ли погибнуть означает проиграть? А что, если всё наоборот?
Для чего он шёл сюда, чего ждал? Не сгореть ли в очищающем пламени было его целью? Не в этом ли видел он избавление? А если так, почему день за днём он выживает и порой тратит на это немало сил? Что сулит ему жизнь после войны, в мире, который сейчас невозможно вообразить - мире, осиянном светом анара, мире без войны?
Дрейталиан говорил о доме, о мире и о судьбе, и о том, что можно ещё увидеть. Зачем он пришёл на эту войну? Неужели лишь для того, чтобы быть рядом? Если так, пожалуй, Трандуилу никогда с ним не расплатиться, никогда не вернуть этого долга. Впрочем, разве касаются подобные темы дружбы?
Слишком много вопросов. Так много, что поначалу он и не заметил ещё одного - произнесённого Дрейталианом вслух. Простое "А ты?", вероятно - всего лишь привычка, может быть - истинный интерес, но более чем наверняка - ещё одна попытка удержать его сознание. Говорить. Говорить, значит думать. Значит, становиться собой.
Значит, есть ещё, кем становиться.
- Я не вижу иного мира, - прошептал Трандуил, вглядываясь в отсвечивающую багровым ночь, - Мир состоит из огня, и я уже не могу представить его другим. Моя реальность упирается в стену черноты и пламени, за которой нет ничего. Может быть потому, что там нет для меня места. Ты говоришь о том, что когда-нибудь, возможно, отыщешь дом, но я - не хочу искать. Я устал. И сама мысль о светлом сияющем мире, об изумрудной листве, о пении птиц... о доме. Сама эта мысль почему-то кажется мне тошнотворной. Этого мира ещё нет, и, возможно, я никогда не приду на его порог, но, стоит мне только помыслить о нём, как я уже чувствую себя необоримо, безнадёжно чужим. Возможно, мне следует почаще вспоминать о том, что было моей целью, когда я принял решение идти в этот поход.
Он обернулся к другу, сам не заметив, как пальцы неосознанно сомкнулись на рукояти меча, ещё покоящегося в ножнах. Тяжёлый гул нарастал в горячечной мгле, войско валар, в арьергарде которого оказался их дориатский отряд, точно огромное невидимое существо, шевелилось, поднимаясь на лапы. Далеко на севере послышался вдруг ужасающий, леденящий кровь вопль, не похожий ни на что, доселе ими слышанное.
Страх прокатился по телу холодной волной и схлынул, забрав с собой усталость, оставив металлическое напряжение отчаяния.
- Что было моей целью, - повторил Трандуил еле слышно, обращая взгляд к северу и упрямо цепляясь за ускользающую решимость.

+2

34

Red - the blood of angry men!Пламя. Опаляюще-алое на серой от пепла земле, черное из пастей ящеров Моргота. Кровь. Красно-бурая на телах эльфов и людей, черная на трупах мелькоровых тварей. Война Гнева шла уже, казалось, тысячу лет, битвы сменялись одна другой, и каждый фарлонг отвоеванных у Врага троп пропитался кровью и сгорел в пламени. Войско Свободных народов продолжало путь. Эдайн сражались, кажется, просто в слепой вере Валар и Финарфину, едва успевая проститься с павшими, прежде чем снова отправиться в путь. Эльдар же словно каждого убитого эльфа словно запоминали, и день ото дня становились мрачнее их лица, жестче удары, глубже раны в сердцах и пропасти отчаяния в помыслах и взорах. Пережившие уже четыре войны с Врагом нолдор реагировали спокойнее других; Аэглос в этой готовности к смертям столь многих видел то же, что и прочие серые эльфы. Нолдор подняли мечи на братьев, так отчего же им страдать, когда те же братья погибают от рук морготовых отродий. Воины Валинора менялись стремительно, теряли остатки блаженной умиротворенности и спокойного величия, что принесли из Благословенного Края; Аэглос едва ли чувствовал горечь, когда думал о них: они бросили Средиземье, оставили родичей на растерзание Врагу, они были наивны, но не святы в этой наивности, как дети. Эльфы Дориата казались заранее сломанными, словно лишь чудом и волей Эру снова и снова выживали, не желая того; Аэглос верил, что так оно и было, и догадывался, что и сам выглядит так же. Они сражаются с Врагом за свободу Средиземья, но их родной дом уничтожил не Враг, и нет никакого отмщения в этой Войне, и вовсе не на Врага направлен был бы Гнев серых эльфов, если бы только у них был этот гнев. Black - the dark of ages past!В минуты затишья и отдыха время, казалось, замирало. Эльфы умеют ждать, но не всегда получалось впадать в транс, и побитые, больные мысли снова и снова кругами проносились в голове, оседая, оставляя следы в сознании, протаптывая колеи, и вот уже не свернуть с этого пути, не направить собственный разум. Пламя. Кровь. Смерть. Без счета смертей. Один за другим уходят эльфы в Чертоги Мандоса, уходят, чтобы никогда не вернуться в Средиземье, измученное Врагом. Слова о закате эпохи Перворожденных всегда звучали в голове Аэглоса голосом его наставника в Менегроте. Эльфы уходили на Запад. Нолдор запрещено было возвращаться на кораблях, и они принимали смерть от ятаганов и стрел орков, пламени драконов и балрогов. Аэглос не знал, что нужно сделать, чтобы выйти из Чертогов, но вот корабли, на которых приплыли воины Валинора, помнил, помнил, что они стояли в гаванях Белерианда и ждали, когда выжившие отправятся в обратный путь. Так за что же они сражались? За землю, которую собирались оставить? За свободу, которую обретут в любом случае? За веру, за богов, от которых не видели добра? Аэглос не знал и не помнил. Но в словах друга сквозила такая пустота, что его собственное чувство потери самого себя отступало, боязливо подбиралось, словно старалось держаться подальше от совершенно холодных мыслей Трандуила. И какие-то крохи живых и теплых чувств бросались к этой пустоте, чтобы сгинуть в ней безвозвратно.
- Это север. Север, который мы уже не спасем, который не отогреет ни одна цветущая весна, - следовало бы улыбнуться игре слов, но едва ли эта игра была. - Но есть другие земли. Враг не мог уничтожить их все.
Враг. Снова не о тех, кто лишил их покоя и счастья. Снова о Враге. Его они идут побеждать, а нолдор... Нолдор идут рядом, хоть и нет среди них сыновей Феанора.
Трандуил сжал рукоять меча, но еще не время, совсем не время обнажать клинок, и Аэглос готов был молиться любым богам, чтобы друг отбросил мысли о той цели, с которой шел на войну. Попытка поймать взгляд друга провалилась, и Аэглосу осталось только накрыть ладонь друга своей. Он почти не сомневался, что Трандуил этого даже не почувствует. Слишком холодны были руки самого Аэглоса, слишком далеки друг от друга и настоящего были эльфы.
Red - a world about to dawn!Лагерь отряда Дориата был самым тихим из всех в той войне. Юные митрим были сломлены чередой потерь, крушением миров и надежд, и немногие из старших находили в себе силы исцелять не только хроа раненых, но и фэа здравствующих. Аэглос и не думал, что его народ доживет до этого этапа войны: ему казалось, что серые эльфы, столько раз терпевшие поражения в Дориате, отправятся в Чертоги в первый же год. Но с изумлением он понял, что бой против орков, пусть их и в десятки раз больше, чем эльфов, оказался гораздо проще и много приятнее, чем сражение с нолдор и наугрим. Сама мысль о том, что война может быть приятной, ломала Аэглоса, но когда он однажды заговорил об этом с другом своего отца, тот не выразил ни удивления, ни сочувствия.
- Чернь мира приходится смывать красным, но красное лучше скрывает снег. А из-под снега в мир приходит зелень, приходит жизнь. Чернь опорочит эту жизнь, если ей позволить. Мы не позволяем.
В тот вечер они говорили долго. Аэглос больше слушал, и словно оковы, которыми за годы стали колеи его мыслей, распадались вокруг его разума. Вспоминались слова отца о дальних землях, не знающих боли, что принес Белерианду Враг, о землях, где никогда не было войны. Старейшие из эдайн, когда-то поселившихся в Бретиле, кое-что помнили о далеких краях, и отец всегда внимательно слушал их рассказы. Словно не хотел забывать те края, откуда пришел к берегам Средиземья. Словно хотел верить, что они целы. Словно хотел... Вернуться?
Black - the night that ends at last!Война учит защищаться не только клинком и щитом, но и близкими сердцу помыслами, за которые в отчаянные моменты боли и безумные мгновения борьбы нужно держаться. Без всякого усилия со стороны Аэглоса его разум закрылся для всякого рода перемен, а потому новые мысли, которые эльф очень не хотел потерять, в картину мира не встраивались.
Трандуила он в тот вечер нашел быстро. Пришел, опустился рядом. Привычными уже движениями принялся чистить древко лука, собираясь с мыслями.
- На все воля Эру, - начал он речь, не думая донести этими словами хоть какой-то определенный смысл и ничего в них не вкладывая, а лишь желая привлечь внимание друга. Так обращались к воинам капитаны отрядов, князья и король Финарфин. И хотя раньше Аэглос считал эту фразу просто шаблонным обращением или слабостью тех, кто в каждом шаге полагался на богов, теперь ему захотелось почувствовать, что же эти простые слова дают их произносящему. - У каждого здесь своя цель, но мне кажется, что у нас всех она есть общая.
Фраза не удалась, Аэглос понял это даже прежде, чем закончил говорить, и замолчал, приводя мысли в какое-то подобие порядка.
- Зачем мы шли сюда, друг? Добрались ли до своих целей? Сколько лет прошло... Я не помню своей цели и не вижу её, но я жив, и Враг не побежден. Мне все казалось, мы идем отплатить за горе нашего народа, но сейчас я думаю, а вдруг мы оберегаем народы другие? Их земли, где еще не был Враг, и, если мы победим, никогда не будет?
Аэглос и сам не знал, что хотел сказать, но говорил, обращал мысли в слова, и становилось, кажется, чуть яснее. Только бы друг ответил. Только бы услышал. В одиночку Аэглос опасался растерять самые зачатки правильных мыслей, но вдвоем, быть может, они бы смогли хоть большую часть их удержать?
И были ли они правильными?
(c) Les Miserables

Отредактировано Aeglos (2016-01-13 11:29:17)

+3

35

Мелочна, пуста и смешна маленькая личная цель одинокого в собственой тьме существа, и небо над ним застят эгоистичная боль его и постыдная слабость чёрного гнева. Цель его - выгореть дотла, а лучше сгореть и не оставить после себя ни пепла ни памяти. Месть его реальна и выполнима хотя бы отчасти, но в масштабе целых народов, в огромном больном противостоянии света и тьмы месть - бессмысленна. И шли они, конечно, не мстить, а шли избавить мир от тьмы, потому что не могли жить спокойно, покуда она сильна, покуда растёт и множится. И, вероятно, шли они на верную смерть, но это не останавливало никого, потому что смерть была предпочтительнее жизни в союзе с тьмой, потому что с тьмой не заключают союзов.
Было ли эгоизмом и малодушием желание Трандуила найти и своё упокоение на этих выжженных полях, пусть даже упокоение вечное? Так или иначе, их всех ждала смерть. Он не была, возможно, таким очевидным исходом для эльдар, как для людей, и была для них, не знающих путей за пределы мира, вовсе не тем же, чем для людей. Но она ждала их всех, потому что тьму не победить, а пока тьма существует, они будут сражаться с ней. И погибать.
Эта война закончится, но будут другие. Будут ещё и ещё.
Таков мир, и другого никто уже не узнает.
Так думал Трандуил, но не озвучил этих мыслей другу. Не потому, что не мог довериться, но потому, что в Аэглосе - он чувствовал - ещё немало оставалось надежды и желания жить, и жажды света, мягкого света Анора, сребристого - Итиль, но не сполохов бесчисленных пожарищ, что озаряли эти проклятые земли.
- Никогда не будет, - повторил Трандуил бесцветным эхом и поднял взгляд, но не на лицо друга - он смотрел на север, туда, откуда вновь доносились кошмарные крики, - Даже если и будет, разве могли мы отсиживаться под сенью дерев с свежести и прохладе чистой ещё земли, пока здесь плавит землю огонь? Ждать, пока огонь доберётся до нас сам? Ведь он доберётся, если его не остановить, если хотя бы не попытаться. Возможно, мы никогда не сможем победить, но, наверное, мы здесь, чтобы попытаться сдержать то, что грозит уничтожить наш мир. Если он будет уничтожен, нам всё равно некуда будет идти.
Трандуил помолчал, наблюдая за тем, как ловко, хоть и бездумно, машинально, Аэглос управляется со своим луком, приводя его в порядок.
- Скажи, ты боишься? - вдруг спросил он и сам удивился собственным словам.
Само понятие страха, казалось, трансформируется и искажается в густом плавком воздухе этой жаровни, остывая, принимает причудливые очертания, доселе неведомые, и снова движется. Что есть страх? Смог бы он сам теперь ответить на свой собственный вопрос?

+1

36

— Я не вернусь.
— Ты недооцениваешь свою роль в битве. Ты вернешься.
— Я говорю не о смерти в бою.

Было у Эру видение мира, который он помыслом своим сотворил. Были даны Айнур темы, которые они, вдохновленные Замыслом, развили и сплели воедино. Стихии Мира знали, как и для кого создавали Арду, пусть и было у каждого из них свое понимание, какими будут Дети Илуватара, чего будут достойны, о чем будут мечтать и к чему стремиться. Даже Мелькор, пусть его и мало волновали желания и чаяния народов Арды, ясно видел устройство мира, пути и цели. И только самим Детям Илуватара объяснить хоть что-нибудь никто не поспешил, когда пришло их время пробудиться в Средиземье. Во всяком случае, не всем из них.
Трандуил заговорил, и Аэглос обратился в слух. Трандуил заговорил с ним, и это эльф мог считать либо большой удачей, либо... собственной большой наивностью. Друг смотрел на север, к которому Аэглос сидел спиной. Признаться, они прошли в этой войне слишком много фарлонгов, чтобы пейзаж хоть немного различался, куда ни посмотри, но где-то там, за много лиг отсюда, зеленел ещё Бретиль. Слова Трандуила принесли в разум Аэглоса образ родного леса... в огне и копоти. Дориат видел войны и кровь, но никогда не ступали по заповедным лесам темные твари. Одна мысль об этом пробудила холодный гнев в душе эльфа. Да, хотя бы ради того, чтобы это никогда не случилось, они здесь. А ведь были и вовсе нетронутые войнами земли. И их они защищали тоже.
- Думаешь, это правда? Мы никогда не выйдем из этого мира, даже если он будет разрушен, и мы вместе с ним? Неужели у этого нет и не будет конца? И конец ли мы ищем?
Аэглос думал обо всех этих великих замыслах, частицами которых стали он и его близкие, и не мог не чувствовать, что где-то здесь кроется фальшь. Чего-то важного, знакового он не понимал или не видел, и от этого каждое слово казалось ему стоящим не на месте, каждый помысел - надуманным, не настоящим. Истины, за которые полагалось держаться стойкому разуму во время крушения мира, расплывались, размывались в сознании, хоть минуту назад еще звучали ясно и точно. Перворожденные болезни разума и сердца лечили музыкой, заклинательными песнями и самыми простыми мелодиями. Душа просила песни и сейчас, но Аэглос понимал: не время и не место. Звуки увязнут в тяжелом воздухе, полном пепла, не достигнут цели, не коснутся ни его, ни чьей-либо еще души. Он хотел бы хоть вспомнить, хоть мысли наполнить песней, но никак не мог ухватить мотив. Вместо соловьиных трелей, родных всем эльфам Дориата, в голове звучало лишь странное клекотание, несвязный щебет. Крики и рев с севера вплетались в помыслы куда вернее.
Нет, не конец, не за ним эльфы пришли на север. Не за ним спустились со своих далеких гор Валар, не за ним мы прошли весь Белерианд. Я не верю.
- Боюсь лишь одного: нам некуда уйти из мира, но если проиграем, места нам в нём не останется. И тогда нам придется измениться, и я боюсь не узнать тебя. Не узнать себя самого.
У нас другого пути, кроме как победить. Поражение не подарит конец. Эдайн уйдут в небытие до самого конца мира, мы же останемся там, чем станет Арда, и видеть это место я не хочу.
Звучное пение рогов разлилось по лагерям войска Валинора. Призыв выступать Аэглос встретил с холодной уверенностью.


иду по скудным описаниям последнего сражения в ранних анналах
Рёв. Пламени, бушующего в небесах и на земле, пожирающего воздух и тела. Тварей, топчущих сухую от пламени и влажную от крови землю, вспарывающих небо крыльями, выгрызающих горы, сам мир раздирающих на части. Звон. Орудий и щитов, столкновений и падений. Крики. Боевые кличи и приказы, предсмертные вопли и стоны. Барабаны и роги, глухие удары по дереву и  высокий звон чистого металла. Грохот и шум столкновения Стихий Арды, в которое зачем-то вовлечены тысячи тварей мелькоровых и детей Илуватара. Через много лет о Войне Гнева напишут оратории и песни, и битвы в них будут звучать грозно, но прекрасно. Сейчас же война не пела - грохотала, скрежетала и всё больше вопила. Дай Эру никогда не услышать истинной песни войны тем, кто будет судить о Войне только по ораториям.
Отряд Дориата оказался в самой гуще битвы, той самой, что позже назовут Ужасной и Великой, но сами воины под флагами Валинора не могли знать, как близок конец Войны Гнева. Аэглос забыл о времени и целях, лук и последняя дюжина стрел остались за плечами, а сам он давно уже вынужден был сражаться в рукопашную. Им не повезло: помимо полчища орков на пути синдар оказались горные тролли, а жар и дым балрогов и урулоки грозили обрушиться следом. Среди эльфов к этому дню уже не осталось плохих бойцов: война научила всему, чем не успели овладеть дома, а кого научила плохо - те давно уже в Чертогах. Усталости пока не было, только уверенность и холодная ненависть, над которой жар древних падших духов был не властен.
Как только выдалась короткая передышка, Аэглос восстановил дыхание и привычно заозирался, чтобы найти друзей. Битва кипела, и вместе с ней грозился вспениться и иссохнуть Сирион, но с той возвышенности, на которую отбросила война их маленький отряд, было видно, что темные силы отступали к северу, к пикам Тангородрима. Вот оно, сердце тьмы, каменная твердыня воли Моргота и пучина, которая станет, хотелось верить, могилой темных.
А затем черное от вечных туч Моргота небо взорвалось пламенем сотни урулоки, выпущенных Темным Валой из подземелий, и ужас вместе с пеплом опустился на поле битвы.

Отредактировано Aeglos (2016-01-13 11:25:55)

+2

37

Что толку думать о том, что ждёт тебя, если проиграешь бой, когда шансы выйти из этого боя живым столь отчаянно, до смешного малы? Может быть, это тьма, и гнев, и мёртвая сушь, что колючим цветком распускаются и растут у него в груди, искажают реальность, тёмными грязными пятнами, расцвеченными багровым, расползаясь по её сияющей гладкости? Но разве обманывают его глаза, и уши, и разве не полегло уже в этой опаленной смертью бесконечности без счёта друзей? То, что они с Аэглосом всё ещё живы, уже кажется странным, неправильным и бесчестным, но где же здесь сыскать места для чести. Стоит только задуматься об этом, и тут же сомнения вгрызаются в разум ядовитыми змеиными клыками: оставляя столь долго бесполезную, лишённую мудрости и магии, совсем юную жизнь, не пытается ли судьба сохранить её для чего-то вне, чего-то за пределами замкнутого погибельного круга, из которого не видно выхода.
Но время задавать вопросы позади. Время отвечать на вопросы - истекло. И время думать умчалось быстрой рекою, испаряясь в гнилом жаре дыхания сотен чудовищных тварей. Разум меркнет в попытке осознать, насколько они велики, и способна ли Арда, населённая существами куда меньшими, вообще носить подобную немыслимую тьму. Тьму, воплощённую в груде костей и мяса, огня и безграничной злобы, и не потому ли взвились эти твари в воздух, пронизанный дымом, плавящийся в нестерпимом жаре их громадных тел, что земля их больше не держит? И стоит хотя бы нескольким опуститься - не выдержит, зазмеится глубокими трещинами, ведущими в подземный мрак и ужас, где им самое место.
Жуткою тенью накрывают их крылья иссохшую каменистую землю, одевают её в погребальный саван удушливой темноты и там, в темноте этой, расцвеченной неживыми огнями, искрящими в их нутре, Трандуил видит конец и видит свою цель. Сознание его плавится, искажаясь, всякая прохлада и всякий свет его покидают, и слова, и воспоминания, и всё, что он продолжал нести с собою до этих пор - обращаются прахом, и прах ссыпается под сапоги, чтобы исчезнуть в пыли, крови и копоти, слившись со всем безысходным ужасом, что навеки впитался в землю этого гиблого края.
Конец - неужели он так близок, неужели реален? И какая отчаянная, постыдная глупость будет лететь туда, где он не принесёт, разумеется, никакой пользы, исход сего порыва един и несомненен, и бессмысленен, ведь ни сил, ни мудрости, ни магии мира - ничего нет у него, кроме меча, а что такое меч против горы? То же самое, что былинка. И сам он - не прочнее, не больше, не значительнее былинки, что ссыплется со склонов горы вместе с мусором, пеплом и прахом, никем и ничем не замеченная, не оставившая следа.
Нет, не отвага ведёт его в сердце Тьмы, но безумие, охватившее разум кольцом огня, и, оказавшись внутри - на самом краю отсвечивающего багровым черного пятна на теле мира, в сети пепельных нитей и плачущих призраков, в коконе, скрывшем свет и память, он останавливается на мгновение, задыхаясь, и, запрокинув голову, видит в необозримой, немыслимой вышине золотые огни, и думает, что смотрит в глаза самой смерти. Но смерть не видит его. Для неё он - частица живого моря, которое спустя мгновение одним лишь вдохом она ввергнет во мрак небытия. Грохотом неистовой бури звучит этот вдох - так невероятно близко, - и золотом наливается зоб, громадный, покрытыю жёсткою чешуёю, и он ещё ближе, кажется, протяни руку - и сможешь коснуться.
Это даже не страшно уже - шагнув в пасть Тьмы, бояться бессмысленно, бояться уже поздно. Но какое-то неуловимое, невесомое чувство заставляет Трандуила сделать шаг назад, - тщетный и не меняющий ничего. Ревущее пламя льётся с чёрных небес, ледяной волной онемения накрывает всю левую сторону его тела, и доспех, лёгкий и прочный, становится вдруг добела раскалёнными тисками, вгрызающимися в плоть, чтобы скорее, скорее добраться до сердца и сомкнуть на нём, всё ещё бьющемся, неумолимые свои челюсти. Всё обращается огнём, но огня не видно, мир накрыл непроглядный мрак, и в нём ни шевеления не различить. Огонь можно только почувствовать. Спустя долю мгновения его уже можно лишь осознать, потому что и чувств не осталось больше. А потом растворяется во мраке и осознание, и последние крупицы его.

Отредактировано Thranduil (2016-01-12 00:03:41)

+3

38

Dies irae, dies illa
solvet saeclum in favilla

Когда на поле боя сталкиваются Свободные и искаженные, природа помогает верным, и лишь тучи пепла укрывают темных тварей. Если эльфы выходят сражаться со своими братьями по крови, боги плачут, и природа вместе с ними, ибо нет в том бою праведности, не принесет он покоя и мира, не будет победителя. Но в войне Стихий сама природа может проиграть, сам мир - пошатнуться, потерять опору. Правы были Валар, на заре вечной жизни Перворожденных в одиночку отправившиеся к Утумно. В те юные годы мира оберегали они квенди от опасностей сражений Стихий, сейчас же эльфы шли рядом с войском Валинора, и никому не дано знать, ошибкой или мудростью Валар было это решение.
Столь дик и яростен был грянувший гром, что воинства равно Запада и Севера пришли в смятение. Молнии слепили, земля дрожала под ногами, готовая расколоться и явить миру сокрытые в недрах ужасы, ибо не Ауле взывал к тверди, но Моргот выпускал из своих подземных чертогов самых страшных своих тварей. Пламя заполнило небо, до того черное от туч и пепла, и полилось на поле битвы. Отряд, в котором в этой битве сражался Аэглос, судьба увела в сторону от северной крепости Врага, и только это спасло эльфов в первые минуты этого боя. Оцепеневшие, смотрели они на огромных тварей, разлетающихся в стороны и сметающих все на своем пути. Нолдор очнулись, пришли в себя и воины Валинора, завязался бой, но если дано было Эонве парить и ранить в небесах урулоки, если могли искусные воители из нолдор и майар хоть как-то дать отпор огнедышащим тварям, то синдар... Что могли сделать они? Аэглос с ужасом следил за самым крупным из черных драконов. Если бы только он мог отвести взгляд от неба, то увидел бы, как разбегаются в стороны орки, как бросили сражаться тролли... Резкий удар в плечо привел эльфа в чувство: капитат их отряда уже снова поднял меч и встречал бегущих врагов, не давая им пути с поля битвы. Пусть это пламя уничтожит как можно больше темных тварей. Неверной рукой Аэглос покрепче перехватил оружие и последовал примеру старшего эльфа.

Preces meae non sunt dignae,
sed tu bonus fac benigne,
ne perenni cremer igne.

Но долго так продолжаться не могло. Не было спасения от огня, воздух напитался пеплом, паленой плотью, а не кровью и сталью, как прежде, пахло поле боя. Крики и стоны не смолкали, но грохот от взмахов крыльев драконов бил по ушам с такой силой, что совсем скоро Аэглос не слышал ничего, только ровный гул, и даже не мог сказать, кровь ли шумит в ушах, или земля все еще трещит и раскалывается, изнемогая от черной воли Моргота. Он снова оказался полностью потерян, и только такая же паника врага оберегала Аэглоса от чужого оружия, ибо своими мечом и щитом он с каждым часом орудовал всё хуже. Земля задрожала совсем рядом, эльф обернулся и увидел дюжину троллей, бегущих к ним. С ними синдар уже привыкли иметь дело, но смятение не покидало их, и растерянность не преминула сыграть против эльфов: лишь половина отряда вскоре стояла на ногах. Резким движением Аэглос вонзил меч куда-то, где предполагал у тролля ребра, но клинок застрял, и эльф успел только отскочить в сторону, прежде чем туша тварь упала вперед и больше не поднялась. С троллями бороться синдар привыкли по трое, и Аэглос заозирался в поисках своих партнеров. Сердце, до того, казалось, не чуткое уже к этому миру, сжалось, когда он увидел лежащего на земле серого эльфа. Глаза его еще осознанно смотрели на упавшее тело тролля, но в груди слишком глубоко засел кривой ятаган. После стольких сражений любой эльф мог без ошибки почувствовать уходящее фэа. Аэглос успел лишь опуститься рядом с ним и в последний раз сжать руку своего капитана, прежде чем тот закрыл глаза в последний раз. На поле боя нет места скорби, её время ещё придет, - заставил себя мысленно повторить привычную фразу Аэглос. Они со вторым эльфом из их тройки поднялись, и тот протянул Аэглосу меч павшего капитана. Ему он больше не понадобится, а тебе поможет выжить, - услышал он в своих мыслях слова партнера. Хотел было возразить, но небо вновь озарилось светом, и на рефлексии не осталось времени. А с небес на поле боя обрушилась новая сила. Светлая настолько, что на глаза Аэглоса навернулись слезы.

Confutatis maledictis
flammis acribus addictis,
voca me cum benedictis.

Эарендил осветил несеба чистым сиянием сильмарилла, и орлы Манвэ с грозными кличами сцепились с драконами Моргота. Битва в небесах занялась, и драконы вскоре вынуждены были оставить землю и пешие войска в покое. С много возросшей яростью бросились эльфы и люди на темных. Поредевший отряд поспешил вернуться к другим синдар, чтобы дальше вести бой рядом с братьями. Однако других синдар судьба не уберегла от огня, и в отчаянии нашли Аэглос и его товарищи лишь немногих на земле. Медлить было нельзя, и решение синдар приняли, не сговариваясь. Битва на земле шла своим чередом, словно и не было нападения драконов, и хоть не виделся конец её скорым, но дюжину воинов отправили тотчас же искать еще живых и выносить с поля боя. Аэглос, хоть и не владел искусством целителя, пошел с ними, как поступал всякий раз. Синдар тщились услышать фэа живых, но немногие смогли уцелеть в таком пламени, и еще меньше среди них было тех, кто сохранил сознание. Эльфы и орки равно попадали под огонь драконов, и найти родичей было не так просто, но одного за другим с жуткими ранами осторожно выносили к лагерю. Раз за разом вглядываясь в лица павших, искаженные ужасом, Аэглос чувствовал, как в его сердце растет ярость, и вместе с ней - ужасное предчувствие небывалой скорби. Войны уже забирали самых дорогих Аэглосу эльфов, но едва ли пережить такое было бы легче на пятый раз, чем впервые. Гнев на богов за то, что эльфов втянули в эту битву, где они не имели и шанса против урулоки, смешивался с молитвами о лучшем друге. Только бы Трандуила уже передали целителям, только бы... Аэглос снова увидел боевое облачение синдар в пяти шагах от него и поспешил исполнить свой долг. Узнать друга не помогли бы ни волосы, коих осталось едва ли треть, ни черты лица. Ожог был столь велик, что Аэглос изумился, когда почувствовал теплящуюся в хроа жизнь, и фэа оказалась настолько знакомой, что вихрь самых противоречивых эмоций и чувств -  благодарность богам, ужас от серьезности травм друга, радость и страх - смел и прежний гнев, и ненужные уже молитвы. Он подозвал еще одного синдар из числа искателей живых и только вместе с ним решился осторожно поднять тело друга, чтобы отнести к целителям. Оставить друга даже на мгновение Аэглос опасался, но старший лекарь быстро напомнил ему, насколько сам он бесполезен здесь и кому может пригодиться на поле боя. Добрую четверть отряда они пока не нашли ни живыми, ни мертвыми. Пока битва идет, нет места чувствам, всему этому еще придет время...

Oro supplex et acclinis
cor contritum quasi cinis,
gere curam mei finis.

И была ночь, и было утро. И одолел Эарендил Анкалагона, и пал ящер на пики Тангородрима, и разрушил их в предсмертной агонии. И была победа Запада, и Анор взошла на чистом небе Севера, и последние орки, измученные её сиянием, прятались в темных пещерах, а воины Валинора скорбели об ушедших. Многие мечтали о Благословенном крае, что исцелит их души и тела после этой жестокой войны. Валар уводили поверженного Моргота, Эонве возвестил, что и феанариони предстоит суд за их деяния. Аэглос чувствовал, что ни долгожданная победа над Врагом, ни даже наказание сыновей Феанора не находят отклика в его сердце.  Быть может, позже придет торжество, но пока он лишь хотел вернуться с остатками своего народа на остров Балар. Раненых в последнем сражении было много, и предстояло прождать хотя бы несколько дней, пока открытые раны под чуткими руками целителей затянутся. Эти дни Аэглос провел, насколько было позволено лекарями, рядом с Трандуилом. Все его "участие" сводилось к посредственной помощи: даже если раненые приходили в себя, их усыпляли, чтобы боль хроа не терзала души. Наконец, двинулись в путь. Долгой оказалась дорога, шли медленно, да и далеко на север забросила синдар война. Наконец, пришел славным миг возвращения... Не домой, дома у эльфов Дориата уже не было, но к родичам. Все, кто не ушел на войну, встречали выживших. Многим не суждено было дождаться сыновей, мужей и отцов, но теперь открыты были пути в Аман, и надежда на новые встречи согревала души синдар. Аэглос издали заметил Орофера, и отошел от друга, как только его отец оказался рядом. Трануил всерьез пугал Аэглоса, и не глубиной ожогов, которые медленно, но верно затягивались силами целителей, а совсем другими ранами. Сам он едва ли мог исцелить их, и потому в толпе искал эллет, с которой связывал свои надежды. Энвен он вскоре увидел: слава Элберет, её отец и брат вернулись на Балар, и омрачать её радость Аэглосу совершенно не хотелось, но он все же остановился в трех шагах и дождался, пока дева обратит на него взгляд и отойдет от семьи. Он понимал, какие мысли может породить в голове Энвен то, что он пришел один, и, опуская все приветствия, заговорил.
- Он жив, и целители говорят, что его хроа восстановится, опасности уже нет. Но говорить с ним позволяют недолго, у него сильные ожоги, и я... Энвен, я не знаю, что с его фэа. И не уверен, что смогу помочь ему сам. Но у тебя, верю, получится, - закончил Аэглос по осанвэ, и наконец улыбнулся эллет. Прекрасная, счастливая от встречи с близкими, она стала для эльфа символом возвращения домой.

+2

39

I can't forget you when you're gone
You're like a song that goes around in my head
And how I regret, it's been so long
Oh, what went wrong? Could it be something I said?

− Lenka − Like a song

От осенней метели на земле темнело покрывало из листьев − это все, что осталось от некогда легкого летнего кружева. Вся зелень, казалось, облетела за одну лишь ветреную ночь, к утру превратившись в высохшую серо-коричневую массу, забившуюся теперь во все углубления и ямки лесных троп, вокруг которых неподвижно стояли деревья, объятые сыростью и мертвящей тишиной. Лишь редкие крупные капли, шурша, падали с их голых ветвей.
Энвен никогда не любила это время года, сопровождаемое безвоздушьем, безвременьем и бесчувственностью. Не любила эту затаенную во всем живом безнадежную, унылую и сковывающую сердце пустоту на пару со старой-престарой грустью, как не любила стальное и уже по-зимнему непреклонное небо над головой и этот сырой пирог из опавших листьев под ногами. "Все отмершее однажды даст жизнь новому" − так бы эллет подумала раньше, но сейчас ее мысли сами − опавшие листья.
Энвен не любит осень, но по возвращению друзей и близких даже ей вдруг удается извлечь из дождливого серебра струн теплые аккорды, каких и вовсе не ждешь от нее − прохладно-шуршащей, равнодушной, молчаливой. И, несмотря на опасную близость слез, белокурой эльдар, до натянутой, как струна, боли, до невыносимого спазма в горле − сделалось легко и хорошо, потому что осень вдруг стала похожа на весну.
Она приходит к Трандуилу в тот же день. И когда видит его, лежащего в забытьи: беспомощного, слабого и изувеченного, того, кому ненависть дала власть и силу, в ком отчаяние и жажда мести родили решимость, и чью спасительную иронию в итоге стянуло и задушило огненным кольцом, то замирает, кусает губу и на пару секунд закрывает глаза. Да, иногда лучший способ отрешиться от всего и набраться сил − это крепко сомкнуть глаза, как это свойственно маленькому ребенку при виде чего-нибудь страшного, до умопомрачения безобразного и пугающего. Мы часто закрываем глаза на нежелательные картины слащавой лести, клеветы и лицемерия, но делаем это воочию лишь в том случае, когда испытываем чувство животного страха. И тогда закрыть глаза, все равно, что выстроить укрытие, в котором стремится упрятаться тело, пока кошмарное видение не успело перевоплотиться в нечто реальное и осязаемое, еще более преумножив страх. Но на тот момент сил у эльдэ было так мало и так хрупки были ее стены отчуждения, что натянутая пузатым парусом реальность не выдержала и лопнула от натуги, разлетевшись на обрывки. Сколько, оказывается, всего накопилось: слова, нереализованные желания, вопросы, сожаления… Сколько всего задавленного и осевшего в душе в один миг всплыло тогда на поверхность горечью несбывшегося, и сколько всего того, что так хотелось предотвратить тогда и исправить сейчас, − поднялось, тут же отозвавшись предобморочной дурнотой во всем теле.
Она долго будет помнить поцеловавший ее в макушку ужас, как от этого поцелуя у нее заложило уши и как в краткое, словно вспышка звезды мгновение, она ясно осознала, что могла не увидеть своих друзей больше никогда. И еще долго не забудет, как от этой черной мысли все сущее провалилось в бездонную яму, где такое страшное слово "смерть" обрело совершенно ясный и беспощадный смысл, подкосивший ноги и заставивший залиться беззвучным плачем. 
Эллет приходит к другу утрами и вечерами, когда терзающая эльфа боль медленно сплетается в черный, как удушливый бездонный колодец − сон без сна. Изучает пальцами его раны, с таким сосредоточенным выражением рассматривает зарубцевавшуюся плоть, осторожно прикладывая приготовленное целителями сильно отдающее мятой снадобье к обожженным участкам, и шепчет о весне. О том, как ветер унесет с собой ржавое золото, как зима уплывет на своем ледяном корабле и растает снег. Как из-за облаков выглянет солнце, и все кругом зацветет, на небе забрезжит радуга, и ничего не останется от той тьмы, однажды прокравшейся в сердца детей звезд.
Этот вечер ничем не отличался от предыдущих, но резкая тишина, дохнувшая струйкой мурашек, заставляет вдруг опомниться и вскинуть голову.
Нет, его не била дрожь, он не стонал, пытаясь отогнать жуткие образы, раскаленной паутиной обвивавшие сознание, а, просто проснувшись, теперь глядел на нее, повернув лицо со страшным увечьем, тянущимся по всей щеке, задевающим лоб и подбородок, трогающим ухо и оставившего вместо глаза одну лишь белесую пелену.
Между лопаток опять зашевелился коготь боли, который невольно вернул Энвен к мучительным воспоминаниям − в беспросветную реальность, прямо в лапы голодному зверю тоски.
Из скованной печалью груди выполз прерывистый вздох, а вслед за ним − тихий, сосредоточенный полушепот:
− Спи, − с одной стороны сердце кололи нежная жалость напополам с радостью, а с другой − грызла вина за случившееся, ведь перед мысленным взором девушки до сих пор стояли знакомые, полные полынно-горького упрека голубые глаза, − тебе нужно спать.
Она не стала задавать вопросов. Ни одного, хотя они ворохом крутились на кончике языка, но эльдар молчала, снова взявшись перебирать лепестки альфирина и нифредилей, которые уже перебрала несколько раз. Ей было страшно.

Отредактировано Enwen (2016-02-05 14:44:47)

+1

40

Смерть мыслилась ему чертою, разделяющей жизнь привычную и иную, под сумрачными сводами Мандоса, мгновением, точкой, острейшей гранью. Такой он видел её, когда потерял мать и позже, теряя друзей раз за разом, но для него она обернулась другим обликом, ему открыла другую свою сторону. Смерть была долгой. Мгновение растянулось подобно вечности, и всю эту вечность он чувствовал её присутствие, слышал размеренное и таинственное её дыхание и призывал её, но она медлила сомкнуть на его плечах холодные объятия, оставляя его снова и снова сгорать в давно угасшем пламени. С горечью понимал он, что на самом деле её давно нет, она оставила его, и однажды придётся вернуться в жизнь, с которой он успел попрощаться, оставив один лишь пепел от связующих его с чужими душами нитей. И всё же он по-прежнему чувствовал её присутствие, пусть она менялась, неуловимо, но непреклонно, из Смерти обращалась самой Жизнью и пела ему о цветущей радуге и дорогах убегающих в сияющий трепет листвы, и, конечно, о звёздах. Он хотел бы не слышать её, хотел бы не слушать, но исцеляющая сила её голоса, её лёгких прикосновений, была неумолима, безжалостна и огромна. Ему не выбраться было из кокона, в который сплела она чарующие лучи солнечного и звёздного света.
И, сдавшись однажды, он открыл глаза и едва не вскрикнул под тяжестью вдруг навалившегося на него всем своим живым весом мира. Мир был огромен, но как-то странно сузился всё же, и, прокатившись эхом былого пламени по левой стороне его тела, боль напомнила ему о том, что произошло. И о том, что на свет он взирает теперь, пожалуй, только одним из двух глаз. Так ничтожно мало забрала у него Смерть, уходя, перерождаясь. Всего лишь половину картины, которая столь велика, что значение этой потери уже очень скоро изотрётся в жерновах перетекающих друг в друга дней.
С долгим вздохом Трандуил повернул голову, чтобы увидеть ту Жизнь, что терзала его непреложностью возвращения, чей голос он слышал, силясь не слушать, чьё присутствие ощущал непрерывно. И увидел подле своего ложа Энвен, перебирающую лепестки цветков в плотняном мешочке, устроенном на коленях. Бледные пальцы её в золотисто-голубом ворохе выделялись подобно лебединым шеям, рисующим дивные узоры по глади чистого озера, расцвеченного бликами заходящего солнца. Был ли он удивлён тем, что рядом оказалась именно она? Нет, сейачс ему чудилось, он с самого начала узнал её, в тот самый миг, когда Смерть отошла от его ложа, и ему всего лишь пригрезилось, будто она осталась стоять подле, лишь скинув тёмный плащ  с покатых своих плеч. Теперь знал он, что Смерть ушла, и после ухода её пришла Жизнь, имя которой было Энвен.
Был ли он благодарен ей? Он не знал. Жизнь прекрасна, но хотел бы он быть её частью снова? И этого он не знал.
Спи, тебе нужно спать, - сказала  она.
И он ответил ей:
- Нет.
И собственный голос показался ему чужим. Но она - не казалась чужой, она была совсем не такой, какой он видел её в тот последний вечер, что, волею судеб, перестал быть отныне последним.

+1

41

♫ Ivan Torrent − Before I leave this world

Глупая она, наивная. Ей жаль, что она не смогла кричать, умолять, не жалея слез, причитать и цепляться своими тонкими пальцами за его руки, чтобы только не отпустить. Отпустила, не удержала, не спасла. А ведь могла… Энвен ненавидит себя за это. Питает такую лютую неприязнь к своей слабости и гордости, что ей хочется вырвать собственное сердце из груди и, освободив его от клети плоти, посмотреть, как оно трепыхается в ее ладони. Как сжимается и разжимается, такое горячее, все багряное, в крови, стекающей по руке. Ей кажется, что именно так было бы правильно, потому что вместе с сердцем вытечет душа − вывернутая, ломанная, и уйдет боль и разочарование. Уйдет все.
Но больше всего Энвен жалеет о том, что у нее была память. Она не могла отгородиться от воспоминаний, как бы не хотела. Она помнила все. Помнила его. Его улыбку, голос, движения, походку, наклон головы, замершую фигуру в свете или в сумерках. Изжитое прошлое и далекое вчера, забытые встречи и расставания. Все это столь привычное и дорогое сделалось вдруг болезненно-бесценным. Это была короткая, непонятная дружба, да и не дружба вовсе, а что-то, чей счастливый конец был, кажется, так же безнадежен, как тяжело раненный воин − еще дышащий, но уже думающий только о смерти. Изменилось ли сейчас что-нибудь? Изменится ли после? Она не знает, но, несмотря на взгляд, обдавший эллет привычной убийственной стужей, вместе со знакомым голосом − даже таким выцветшем и поблекшем, − страшное чудовище тоски вдруг отступило, красно-черная пасть его сменилась уютным полумраком комнаты, а язычок пламени лампы стал путеводным светом к облегчению.
− Ты все такой же, − не поднимая взгляда, сказала она и улыбнулась. Такой же несносный, такой же упрямый и своевольный юнец − только что проснувшийся воин своих несчастий, который, потеряв надежду, видимо до сих пор считает, что в этом мире все же нет ему, живущему одними тенями отравляющих душу воспоминаний – места.
И такой же глупый, еще совсем мальчишка.
Мальчишка, который ошибается и которого она рада видеть.
− Ну уж нет! Ты должен, если хочешь как можно скорее встать на ноги, − окно было распахнуто настежь, и через него внутрь беспрепятственно долетали раздающиеся внизу голоса. Балар теперь был похож на вихрь осенних листьев в безоблачном небе: после возвращения эльфийского воинства повсюду царила возбужденная суета и нетерпеливый гул. Сейчас это мешало, и Энвен, оставив работу, одной рукой придерживая накинутую на плечи шаль, поднялась, обогнула ложе и надавила на створку, заглушая шум. Стало тихо. Сквозняк тоже пропал, и крохотный огонек перестал тревожно метаться, выровняв легшие по стенам тени.
− Вот, это поможет, − после, ненадолго задержавшись у стола, эльдар вернулась с глиняной плошкой, − вкус у этого отвара отвратительный, но он пощадит твои чувства, оградит от тяжелых переживаний и дарует утешительный сон. Не сразу, но…, − присев рядом, девушка отвела от лица эльфа спутавшиеся волосы, коснулась скулы и, осторожно приподняв голову, поднесла питье к губам.
− Пей и не упрямься, пожалуйста.

Отредактировано Enwen (2016-03-10 05:28:46)

+1

42

Кому-то возвращение дарует лишь счастье. Счастье обретения того, что казалось уже утраченным, дорогого истерзанному сердцу и усталому разуму. Лёгкость умытого весенней росою Анора, лучей его на щеках и пальцах, их путаницы в ресницах, запахи и звуки - всё это несёт счастье узнавания и неверия в то, что это, слишком прекрасное, всё же реально. Для кого-то возвращение - новый вдох и новая жизнь, свежесть перерождения, тонкий трепет болезненно-чуткого узнавания. Для кого-то возвращение - это вызов стынущей в членах лености, костенеющего рассудка, погрязшего в привычном разума - а ведь и дорога, если она длинна, однажды становится всего лишь привычкой.
Для него же возвращение было мучением. Смятением, глухим отчаянием, непреложным и неизбежным настоящим, от которого уже не спрятаться - да и не будут ли эти прятки трусостью непозволительной? Энвен окунала его в это настоящее настойчиво и безжалостно, лишая возможности вздохнуть, позволить реальному миру затопить его стылое тело, почти безжизненное в долгой, слишком долгой своей неподвижности. Она заставляла его чувствовать себя живым: даже более живым, чем раньше, до их прощания. Может быть, она сама хотела поверить в то, что он ещё может быть таким. Может быть, он мог - но сам не хотел и даже боялся поверить в это. Почему он боялся? Не потому ли, что быть живым означало нести ответственность? Гореть, дышать, чувствовать. Снова чувствовать. В её умопомрачительной близости это было, пожалуй, самым страшным. Он ведь так хотел избавиться от этих мучительных чувств, неужели у него ничего не вышло? Пусть он жив, но ведь он прошёл сквозь огонь.
Пламя забирает пламя. Пламя оставляет пепел. Пепел и холод.
Он вздрогнул, ощутив, как горячая травяная горечь растеклась во рту, обжигая язык невыносимой оскоминой. Взгляд, вскинутый на Энвен, был, возможно излишне жалок и преисполнен страдания. Но он не мог объяснить ей, что причиняет ему боль. Разумеется, это был не отвар, и, конечно, не её руки, не её глаза, не её голос - всё это было ласково и нежно, и слишком прекрасно, чтобы касаться его. Он сам - вот кто был самым невыносимым в этой комнате. Он сам, который оказался теперь так невозможно близко и невозможно навсегда. Тот, от кого уже не избавиться. Даже пройдя через огонь, Трандуил не смог избавиться от себя. На что ему оставалось надеяться?
Его ладонь легла поверх её руки и дрожью прикосновение отозвалось в сердце: он ощущал ничтожно мало, он совсем не чувствовал нежности её кожи, только бархатное, едва уловимое тепло. Когда эллет убрала чашу, из которой он сделал несколько мучительных глотков, Трандуил, не опуская руки, поднёс её к глазам, рассматривая в немым безучастным укором: всю кисть с тыльной стороны и с той, где прежде ветвились тонкие линии, в которых пытаются читать судьбу, покрывал шрам от чудовищного ожого, бугристый, безжизненный. Это он скрадывал чувства, что прежде были столь острыми. Трандуил подумал вдруг, что, возможно, такой же шрам покрывает его сердце. Сделается ли оно столь же уродливо теперь?
- Я не хочу спать, - произнёс он, опуская ладонь на покрывало, не в силах оторвать от неё взгляд, - Не хочу возвращаться туда, во тьму. Там слишком хорошо. Слишком легко и тихо. Там слишком много тебя, больше, чем здесь.

Отредактировано Thranduil (2016-03-11 00:28:16)

+2


Вы здесь » The HOBBIT. Erebor » Прошлое » Посеешь ветер - пожнешь бурю [Enwen | Thranduil | Aeglos]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC