The HOBBIT. Erebor

Объявление


A D M I N

Bard • Enwen • Bilbo • Kili
• The Witch King •


W E L C O M E
Система игры: Эпизодическая;
рейтинг: NC-16.
Волей случая ты забрел к нам на EREBOR.RUSFF.RU! Наша история написана по книге Дж. Р. Толкина "Хоббит или Туда и обратно", но это отнюдь не значит, что все события будут известны наперед. Тут мы пишем свою собственную историю и всегда рады новым игрокам и энтузиастам! А теперь, если мы сумели разжечь в тебе любопытство и азарт... Скажи "mellon" и войди, добрый друг!

N E W S


Дорогие Эреборцы и Путники Средиземья!
Рады сообщить, что Эребор готовится к обновлению и возобновлению работы форума! Желающие присоединиться к игровому касту - проходите в нашу гостевую и отмечайтесь. По всем вопросам обращайтесь к админ-составу форума.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The HOBBIT. Erebor » Оконченные эпизоды » stolen dance [Mirwen | Thranduil]


stolen dance [Mirwen | Thranduil]

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Участники: Mirwen, Thranduil;
жанр, рейтинг, возможные предупреждения: с жанром мы сами не определились, рейтинг на всякий случай R, понимаете, мало ли; предупреждение: Энвен, сердце моё, в этой вселенной тебя канонично нет - пусть это станет мне индульгенцией на любой поворот событий;
краткое описание: в этой истории непременно присутствует звёздное небо - а значит, случилась она ночью, - слабый ветер, - а значит, открыты окна, - запах травы, или воды, или леса, - а значит, случилась она не в городе, - в ней непременно присутствует танец, - а значит, звучит музыка, но её вовсе не обязательно слышно кому-то ещё, кроме нас. В общем, в ней много деталей, она складывается из них, как мозаика, и мы ещё не видим полной картины. Она соберётся в конце.
Дата события: одна из печальных прохладных ночей альтернативного настоящего.

Обрети  меня, нарисуй меня и сотри, возроди меня, измени меня изнутри, не оставь меня на площади на костре, уведи меня, врачеватель и менестрель. Отпусти меня, лети на восток со мной, я устала, руки связаны за спиной, моя ноша необъятна и тяжела - все сердца, которыми я жила. Снег растаял, а под снегом мертва листва, научи меня всем премудростям колдовства – не тонуть в слезах, дотла не сгорать в огне.

Дай забвения всем помнящим обо мне.

- Кот Басё

Отредактировано Thranduil (2015-05-03 17:27:53)

+1

2

Ночь опускается нам на головы могильной плитой, дыхание её стыло, глаза холодны, она пахнет прощанием, непрощением, она пахнет сырым мхом и спрятанным в нём ледяным ключом, вода чиста, но она отдаёт железом. Ночь опускается ниже, она прорастает незримыми корнями в переплетенье ветвей, укрывших наш мир чёрным кружевом небесного купола, сердце моё, где ты?
Ответа нет, только ночь, плотная, тяжёлая, долгая, долгая, так похожая на последнюю. Но сколько их уже было, последних ночей? Без счёта.
Огонь раскалывает густой мрак, трещины с шорохом уползают во тьму, они ветвятся и множатся там, за моей спиной, они оплетают мир сетью, чтобы разбить его, чтобы он улетел в бездну блёстками упавших звёзд. Я не смотрю назад, глаза мои приковал огонь, его режут на пылкие лоскутки движущиеся силуэты: лёгкие шаги, серебристые голоса, текучие ткани, обрисовывающие изгибы тонких фигур - девы. Они танцуют.
Я не знаю, смог бы я танцевать, если бы одна из них вышла ко мне и взяла за руку. Когда-то давно я танцевал, но те времена укрыты пеплом, слежавшимся в крови, холодным и мёртвым, как мертвы мои глаза, блестящие в темноте. Я не знаю, похожи ли мои движения на их - плавные, изящные, томные, грациозные, - или я двигаюсь так же, как мои мысли: хрустко, прерывисто, резко. Я не знаю, могу ли я танцевать, но это не важно - ни одна из них не выйдет из круга, не подойдёт ко мне.
Ведь я король.
И корона, венчающая мою голову, подобна стражу, издалека упреждающему того, кто лишь мой силуэт различил: не подходи, он - не равный тебе. Я забыл, каково быть равным. Я не был равным другим так давно, что кажется, будто не был никогда. Всегда на ступень выше, всегда в одиночестве, холодном и жёстком, и если поднять руку, непременно коснёшься неба. Оно тяжело.
Огонь отражается в моих глазах, но не греет мои руки, и мне хочется опустить их в его мерцающие переливы и смотреть, как они осыплются пеплом. Мёртвым пеплом, не имеющим ценности. Мне хочется увидеть, что я из плоти и крови, такой же, как они.
Ночь - тугоплавкий металл, - медовыми каплями исходит в поцелуях огня, редкими, янтарными, яркими, но на вкус этот мёд горек, он отдаёт полынью - нездешним оттенком свободных полей, чуждых чёрному кружеву моей золотой клетки, сердце моё, где ты?
Я делаю шаг назад и с шорохом стелется вслед за мной серебряная завеса мёртвого моего отчуждения. И душит тонкое плетение музыки моя холодная тишина. Моя тишина отдаётся в ушах сладостно-страшной симфонией молчания озёрного льда под моими ногами. Тонкого серебряного покрывала, отделяющего меня от зернистой бездны без воздуха, без боли, без памяти.
Где же ключ? Где янтарь и полынь в сладостно-горьких каплях, где моя музыка, боль моя, память моя, моё одиночество?
Сердце моё, где ты?

Отредактировано Thranduil (2015-04-13 02:00:49)

+2

3

Она оборачивается, и волосы ее взметаются нетерпеливой волной, радужной, блестящей, неприхотливой. Руки ее, крепко сплетенные пальцами с руками такими же изящными, белыми, нежными, нервны и осторожны – пальцы ее будто ждут чьей-то другой руки, и эльфийские глаза ее словно видят другой исход. Вовсе не мягкий, предрассветный эльфийский танец в свете холодных, неживых звезд, а страстное эхо рассвета в отблесках поднимающегося солнца, в переливах многоцветного неба – в голубом, сиреневом, розовом, бордовом, багряном – в блеклом благословение заходящей, бесцветной луны. Но она слишком юна, чтобы видеть – она чувствует неопределенно, безотносительно, интуитивно. Она чувствует холодный инопланетный взгляд на своей спине, между лопаток. Взгляд, обреченный знать и осуждать ее на знание.
Она оборачивается, и волосы ее взметаются нетерпеливой волной. Прыгает выше. Выше даже, чем остальные эльфийки. Хохочет, вторя предрассветному эхо, и голос ее зеркалит от дубов, утопает в гутой траве, зеленой и сочной. Она сжимает пальцы сильнее, крепче, словно старается проникнуть в чужое существо, оказаться на секунду рыжеволосой, безвинной, не подвластной съедающим изнутри, изнуряющим желаниям прихожан-синдар. Она думает, это все потому, что у нее пепельно-золотые волосы. Она думает, это все потому, что кожа ее отливает холодом звезд, и даже благословенная владычица Лотлориэна, превосходящая всех и ее в красоте, не сравнится с ней в обаянии непосредственности, в пылкости желания.
Она оборачивается, и глаза ее теплые, живые сталкиваются с немым, недвижимым, вековым льдом. И лед отзывается болью в ее бьющемся сердце, словно плохая новость, перехватившая дыхание. Она хочет сжать тонкие, нежные, девичьи пальцы крепче, но вместо этого разжимает руку. Она хочет остаться в этом неприхотливом, веселом хороводе, но вместо этого идет на зов, повинуясь, скорее, интуитивно. И даже ее водянистые глаза обращаются пламенем – щеки вспыхивают вслед за ними. Она не скажет, почему она так часто дышит, почему ее взгляд не фокусируется не на чем другом, кроме фигуры за старым ветвистым дубом. Хоровод эльфиек, белый, вращающийся, нежный, не манит ее более. Скрытая печаль, явная сила – Мирвэн задыхается от того, что открывается перед с ней с каждым следующим шагом. Ее звездная, по щиколотку мантия, точно такая же, как и всех в хороводе, вдруг делает ее, приближающуюся, уникальной, одной-единственной, яркой, сияющей. Ее желания, безотчетные, глубокие, неясные и неверные в фальшивом свете луны, превращают ее в сверкающую сапфирами глаз тень, неотчетливую по контору, расплывающуюся в темноте, манящую.
Она стоит почти в упор, и взгляд ее пристальный, обезоруживающий, проникающий под кожу, в самую суть. Она стоит без ложной скромности и без стеснения – напротив и неотвратимо близко, как судьба, как пророчество. Она стоит там, где стоять не должна никогда: трава под ее ногами примята, и изумрудный блеск гаснет под ее молочной кожей, под невесомыми стопами. Весь мир блекнет, и внимательные глаза отражают его новыми красками, новыми смыслами – иначе почему она смотрит в них так зачаровано, так долго? Ночь искрится в ее волосах, тушит их золото, обращает в серебро, и она радуется своей с ним схожестью: холодное сияние его волос скользит сквозь ее пальцы, когда руки становятся недозволительно дерзкими. Частое дыхание, будто запыхавшееся в хороводе, в веселом танце, мешает мыслить трезво, а волосы скользят так естественно, что хочется дотронуться до кожи.
Она оглядывается – они  продолжают танцевать. Они не замечают, что одна из них покинула полуночный хор, забылась в своих проходящих желаниях. Она радуется, а щеки ее пылают, даже холодный свет луны не гасит боле ее янтарного отсвета, медового привкуса пушистых волос. Щеки ее пылают вишневым ответом неверной зари. Не от звездного танца вовсе.

ничего не знаю, была пьяна

+2

4

Где и когда потерял я тебя, потерял, или сам, по собственной воле изгнал из своей груди, чтобы стать пустой ледяной статуей, фарфоровой куклой, сверкающей топазами слишком внимательных, слишком пронзительных, неживых глаз? Где я оставил тебя и забыл, и жил без тебя - неживым, механическим, - долгие, долгие, бесконечно долгие годы? Всё это время я шёл по лестнице, думая, будто поднимаюсь вверх, но топчась на двух ступенях: шаг вверх и обратно, вверх и обратно, сердце моё.
Где ты была все эти годы, где пряталась, почему позволила мне забыть о тебе, забыть, что ты была у меня, что я был - живым, тёплым, светящимся, но не отражающим чужой свет? Золото и слоновая кость, звёздная пыль, сапфировая искра, пальцы, ресницы, кудри, сердце моё.
Где ты была, почему оставила меня так надолго и почему решила вернуться - сейчас?
Прямо сейчас.
Но вот ты совсем близко, так близко, я чувствую твой пряный щекочущий запах, твои пальцы в своих волосах, я слышу двоё дыхание, оно отдаёт анисом. Сердце моё, без тебя так пусто было в моей холодной груди, но теперь, когда ты рядом, там, кажется, ещё холоднее, темно, безвоздушно и страшно. Ты нужна мне внутри.
Я хочу забрать тебя себе. Вернуть тебя себе. Хочу, чтобы сердце моё снова билось и снова гнало мою кровь по венам, я знаю, она ярко-алого цвета, она не похожа на лёд, и на снег, и на звёздный свет. Верни же мне меня, будь со мной, будь моей, сделайся частью меня.
Но ты - всё же не часть меня. И кожа твоя горит под моими ладонями, и волосы вспыхивают солнцем, точно оно решило взойти посреди ночи, взойти для меня одного, ослепить и свести с ума. Но я не боюсь обжечься, и я не боюсь сгореть, ведь теперь я не выживу без тебя, я не выживу, проснувшись в раннее утро таким же, как был, пустым и холодным. Мой путь уведёт меня во тьму, если я не приму твой огонь.
Твой огонь так нежен и сладостен, и прикосновения твои, обжигая, вдруг дарят прохладу. Ты легка, как лепесток нифредиля, я могу забрать тебя и унести - далеко, далеко, до рассвета нести тебя туда, где прозрачна вода и чисты звёзды, но музыка привязала нас к этом костру - золотой звезде в разгорячённой ночи. Привязала тонкой сетью незримых пут, нам не уйти, не сейчас, не сегодня.
Я вижу твоё лицо, сердце моё, так близко, и вдруг мне кажется, что я слышу биение эхом в моей груди: ты вернула мне жизнь, тепло, сбивчивое дыхание, но должен ли я так быстро тебя отпустить, неужели я целостен теперь, неужели ушёл мой извечный холод?
Я не верю.
Ты всё ещё нужна мне. В тебе вся моя надежда. И в тебе вся моя боль, моя ночь, и память, и сладость, сердце моё.

Отредактировано Thranduil (2015-04-23 15:35:46)

+1

5

Laukr er vann
tårar frå auge
foss frå fjella
draup frå isen
vågar på vatn

Wardruna – Laukr

Мирвэн протягивает руку, и на мгновение вся пульсация жизни сосредотачивается в ее ладони: бежит через маленькие венки в центре, светится на кончиках пальцев легкими разрядами. Но, стоит ей коснуться Трандуила, тут же исчезает, словно перетекая в него, расходясь ласковыми волнами от места прикосновения. Мирвэн завороженно наблюдает, обнаружив, что действительно может видеть нечто подобное; ее эльфийский взор обычно не проникает дальше оболочек, и она с трудом способна разглядеть даже людские души. Она бродит в них на ощупь и громко зовет, если есть нужда, чтобы ее услышали. Ей легче один раз пронестись ураганом, чем пристально вглядываться, желая понять.
Но в Трандуила она глядит. Глядит пристально, как человек, первый раз заставший рассвет нового дня. И с каждой замершей секундой мир становится для нее все шире, делается более наполненным – в зрачках ее отражается уже не один эльф, а как будто смысл, понимание, ответ на все вопросы и решение всех загадок. Она не прицеливается, но ее незадачливая ладонь лежит поверх его сердца на посеребренной искусной вышивкой мантии. Ее простое воздушно-белое платье выглядывает уголком из под обманчиво-звездой мантии, и в простоте его она желала бы раствориться. Но вместе с тем, как импульс мира растекается, переходит от нее к высокой фигуре, стыд, горящий на щека, делается все заметнее. Те шаги она преодолела решительно, повинуясь холодному отсвету его озерных глаз, а один оставшийся у нее тысяча причин не совершать. Хоровод звездных дев за спиной распадается на голоса, напоминая о своем существовании; луна, зачаровывающая своим неверным блеском, прячется за предрассветной дымкой; и собственная природа, открывшаяся эльфийке в густоте ее желаний, пристыжает ее сильнее, чем могли бы чьи-то слова. Но даже так, голова ее все еще тяжела и туманна, и скорое обещание рассвета не привносит в ее разум трезвости, не заставляет отшатнуться и испугаться своей дерзости.
Ее легкие, тонкие пальцы скользят от высокого плеча по руке, преодолевая ткань, и в момент, когда Мирвэн касается его руки, ей жаль, бесконечно жаль, что она такая. Что ей легко пройти тысячу шагов, что просто поддаться желаниям; что природа ее, считает она, в тысячу раз темнее, чем у каждого в этом благословенном лесу. В момент, когда Мирвэн касается его руки, ей кажется, что она предает его, предает его благословение, но становится необычайно верной самой себе; все то, что невозможно облечь в слова, кроется в ее прикосновении, будто лишенном дневного света. Они оба сейчас напитаны звездами, и она вбирает в себя обманчивый холод далекого звездного света, заставляя его гореть в ней пламенем. Ей мешают голоса за спиной, ей хочется крикнуть на них, заставить раствориться, оставить ее одну, оставить их одних, и последним шагом Мирвэн заставляет все звуки исчезнуть, последним шагом она заглушает даже тишину – прижимается к нему, как если бы им нужно было срастись. Мир делается ватным и, вопреки тому, что она обнаружила раньше, крошечным – сосредотачивается там, где ее лоб касается его ключиц.
- Владыка Трандуил, - произносит, словно заклятие. Имена имеют свойство совершенно магическое, истинно данные особенно, и Мирвэн кажется, назови она его вслух, снимет с себя эту странную тяжесть непозволительного. У эльфов есть все инструменты, чтобы чувствовать и понимать друг друга без слов, без действий, им дано величайшее благословение эмпатии, но даже они порой слишком человечны, чтобы понять друг друга. Его бесконечная мудрость сокрыта от нее под морозной коркой его великолепия, а у нее самой вместо мудрости – неверные ощущения, которым она еще не научилась верить.
Под звездной мантией колышется легкая белая ткань, и в ее голове рождаются очертания совсем другого танца. Где-то там, где и звезды не светят.

+1

6

Моя тишина накрывает нас мантией, она тяжела, глуха и тепла, как моё дыхание, которому в этом коконе становится вдруг тесно. Моя тишина накрывает нас обоих, и музыка не слышна, зато слышны далёкие удары сердца - твоего? Ведь у меня нет сердца, уже давно нет, но ты - обещание возвращения, обещание, которое я не позволю нарушить. Твоя рука на моём плече легче пёрышка, но обжигает сквозь ткань подобно открытому пламени.
Не бойся меня.
Не бойся себя.
Я делаю шаг, увлекая тебя во тьму, где отчётливей слышны удары сердца, где глуше и тише, и гуще, и слаще моя тишина, я готов разделить её на двоих. Не бойся меня. Не отталкивай.
- Владыка Трандуил, - произносишь ты, точно это магическая формула, но мне не нравится эта волшба.
Она сковывает меня по рукам и ногам, тяжёлыми кандалами тянет к земле, давит, впиваясь в виски отравленными зубцами.
- Нет, - я поднимаю руку, пальцы смыкаются на затейливом обруче с опаской, точно корона живая, точно она вздумает сопротивляться.
Она и вправду сопротивляется, цепляясь за волосы, путающиеся в её переплетениях, но, отводя руку в сторону, я стряхиваю эти пряди. И в следующее мгновение обруч падает в ворох сухой листвы и травы, почти бесшумно, безропотно.
- Я рядом с тобой, никаких ступеней, никакого трона.
Я снова делаю шаг, увлекая тебя глубже, неотвратимей, в свою тишину, свой неизбывный холод, пальцы мои скользят по твоему плечу, сминая ткань звёздной мантии, и она ложится в траву прозрачным плеском зимнего неба.
- Вот я перед тобой, ладони мои пусты и пустота в моей душе, Эйтельгел. Пустота, которую ты можешь заполнить.
Эти слова трепетны точно обнажённая кожа, покрывающаяся мурашками, запретны, отчаянны, полубезумны. Они только для тебя, оттого так тихи, отчётливы и остры. Я чувствую, как царапают они мои губы, срываясь в обволакивающую нас тишину.
Твоё платье, что пряталось под мантией, так легко и воздушно, оно кажется мне светом, лунным сиянием, обернувшим твою фигуру. Кажется, никогда в жизни не видел я ничего прекраснее. Ничего желаннее. Ничего страшнее.
Да, мне тоже страшно. Но это чувство - единственное, которое я не готов открыть тебе.

+1

7

Our minds pressed and guarded
While our flesh disregarded
The lack of space for the light-hearted
In the boom that beats our drum

Он снимает корону, и тут же ее легкие, нервные пальцы заменяют ему тяжелый венец, цепляющийся за пряди в слепом наваждении власти; пальцы ее вплетаются в его волосы так же слепо, но желание в них другое – безотчетного собственничества, безраздельного обладания, не желающего уступать эту голову лесной короне. Мнимая легкость ее рук тут же отступает – вместо этого делается легче она сама, избавленная от одежд мерцающего небосклона, и белый цвет ее платья говорит о ней больше, чем могли бы слова. Мирвэн самой кажется, что где-то на нем должны подтеками расходиться сероватые разводы, молочно-бежевые пятна, глинистость земли – она не достойна его бескомпромиссно-белого цвета. Но он смотрит на нее так, словно видит только белый; ведет за собой, будто каждое движение дается им сказочно-легко.
Их обманчиво-простой шаг заводит их дальше, глубже, стремительнее в чащу, где сгущаются ветви, переплетаются мысли, где гаснут огни и глушатся звуки. Если бы Мирвэн захотела оглянуться, она бы не увидела звездного хоровода, она бы не узнала дома – густой мрак, рассеивающийся лишь под его руками, покрывает ее и ее белое платье, скрывает даже золото ее волос, высвечиваемое отблесками редких светлячков. Густой мрак убаюкивает ее, обволакивает, но Трандуила, ей кажется, страшится и избегает – она видит его четко, как если бы они стояли под светом дружелюбных солнечных лучей, но и обманчиво; она вздрагивает от мысли, что обманчиво. Синдар любят холодный свет звезд, и ей кажется, она знает секрет: они, на самом деле, любят мрак, который несут эти звезды. Солнечный свет дарует однозначность, а ее мысли расплываются от нечеткости, сумрачности наваждения.
- Вот я перед тобой, ладони мои пусты и пустота в моей душе, Эйтельгел. Пустота, которую ты можешь заполнить. – Мирвэн завороженно вслушивается в эти странные слова, не ища насмешки, но не понимая, как и прежде. Ей кажется, что он ошибся, что мысли его закружились в хороводе звездных дев, и вместе с тем она не допускает и мысли об ошибке – он, как и прежде, непоколебим в ее глазах. Как и прежде, и вместе с тек совсем не так – диковинно по-другому. Без своего витиеватого венца – по-прежнему высок, что ей не дотянуться, но как будто чуть ниже, словно она может попробовать. Когда он говорит с ней, на секунду она видит где-то в нем свое отражение, отблески проскользнувшей мысли: ее пустота носит бремя сомнений, а как назвать его пустоту, она не знает. И ее король стоит перед ней вдруг не королем, но уже намного больше ее, чем когда-либо прежде. И Эйтельгель думает, что могла бы всегда танцевать, лишь бы еще раз услышать то, что увидеть она сама не в состоянии. Трандуил видит куда больше, она всегда это знала, но вдруг это становится не препятствием, а делается преимуществом, как если бы он мог ей показать, как если бы считал, что она поймет. Едва ли ему придется просить ее дважды хоть о чем-то – о желанном ее сердцу тем более. Он произносит эти странные, тревожащие душу мелкой рябью слова, трепетные, пугающе-хрупкие, как неверный момент, и она понимает, как много для нее значат звуки; в мгновение безмолвие эльфов, их молчаливое понимание мыслей друг друга ложится на нее проклятьем: она была бы готова изречь тысячу ненужных, мелких, суетных слов, чтобы однажды он снова повторил два коротких предложения. Тишина ничего не значит, когда они стоят поодаль – она приобретает вес, лишь затаенная между ними. Но Мирвэн, откликаясь на призыв, оказываясь близко, становясь его тенью, убирая его длинные снежные волосы назад, за плечи, касаясь янтарной броши, скрепляющей ткань, все-таки прибегает к словам, как моряк к последнему пристанищу перед зарождающимся штормом.
- Покажи мне, - трепетно просит она, порождение неуместно любопытства. Подкрепляет свою дерзкую просьбу самым невинным поцелуем, на который способна ее темная природа – она встает на мысочки, чтобы дотянуться до его подбородка. – Я хочу видеть, - в ее голосе ни капли сомнения, как нет и секундного страха в ее руках, сбросивших ткань королевских одежд подле ног. Я не боюсь глубин бездны. Не этой.

+2

8

Ты землю ступнями ищешь, нащупываешь, дрожишь
Как будто бы в лихорадке; там, на самом краю,
Она то протянет руку, тебе прошептав: «Держись!»,
То прыгнет вслед за тобой: «Я тоже тебя люблю»…
А ты бы и рад удержать ее, не пустить,
Но после присмотришься: она не падает, а летит.

Тебе хоть спастись, хоть сдаться – разницы никакой,
Твой страх высоты проходит, когда она позовет.
Другим почему-то кажется: по воздуху бьешь рукой,
Срываешься в пропасть; а это такой полет.

cat-walking-alone

Как долго я был один, как бесконечно долго, как безгранично. Как давно разучился я слышать так близко чужое дыхание, чувствовать биение чужого сердца чуткими пальцами сквозь тонкую кожу, ловить отголоски серебряных струй в нежном и тихом голосе. Как велика моя пустота, и ты хочешь, неужели ты хочешь её увидеть? Мне страшно.
Мне страшно в неё заглянуть, и чудится, стоит только мне обернуться и открыть глаза - я упаду в неё, я буду падать долго, долго, как долго был один и должен быть один. Может быть, всегда.
Всегда. Это слово кажется приговором для бессмертного разума.
Избавь меня от него. Спаси меня от него. Я хочу недолговечности, хрупкости, горячечной страстности, я хочу юности, беспечности и бездумности. Хотя бы на одну ночь.
Моя тяжёлая мантия, соскользнув с плеч, ложится в траву складками расплавленного и застывшего в холоде ночи белого золота. Свежесть прошитого звёздным лучом воздуха касается кожи сквозь тонкую ткань рубашки, забирается под воротник, мурашками рассыпается по груди, заставляя ладони мои сжаться на твоих тонких руках. Пальцы твои в моих волосах невесомы, прохладны, но каждое прикосновение заставляет меня вздрагивать, обжигая. Это как будто боль, но она дарит наслаждение, заставляя желать большего. Неутолимая древняя жажда просыпается в глубине моего существа, я уже чувствую, как велика она, как ненасытна и властна. Из звезды на полночном небе ты обращаешься вдруг луной, белые одежды твои сияют всё ярче, Эйтельгел, Итиль, как много тебя, ты даже представить не могла, наверное, как много может тебя быть для того, кто от века был одинок в своей бессердечной тюрьме.
- Смотри, - срывается с губ на выдохе, когда я наклоняюсь к тебе ответным движением поймав невесомое прикосновение губ, отдающих мятным холодком, и чувствую, что уже падаю, оступившись, в объятую пламенем пропасть.
Я падаю.
Или лечу.
Разорванный в клочья воздух швыряет в небо ворох опавших листьев из-под наших ног, и это наша стена, наш каменный дворец, наш дом, куда не будет хода другим. Ты, Эйтельгел, Итиль, серебряный свет, затопивший ночь, ты так сияешь, что я не в силах разглядеть хоть что-то кроме тебя. И я не боюсь больше. Я не боюсь захлебнуться тобой, я не боюсь того, что ждёт меня на дней этой бездны. Я боюсь лишь воздуха, что коварно крадётся, проскальзывая тонкими плетьми между нами, грозя разделить нас, отнять тебя у меня, забрать этот свет, это пламя, снова лишить меня сердца, оставив один на один с неутолимою этой жаждой.
- Возьми, - падает в траву, обожжённое, болезненное, - Забирай всё. Не оставь меня мне, я больше не могу оставаться с собою наедине.
Я думал, что сияют белым огнём расплавленного серебра твои одежды, но нет, свет испускает твоя кожа, волосы, твои глаза, ты вся соткана из этого свечения, и в нём окончательно меркнет мой разум, что вот-вот оставит меня на съедение всепоглощающего этого пламени.

Отредактировано Thranduil (2015-08-15 01:21:38)

+2

9

♫ Mychael Danna – Be my light

«Но тут же я сам себе ответил: если что и от лукавого, это мои колебания, ибо самое верное, самое доброе, самое святое на свете – это то, что я сейчас ощущаю, и сладость этого все возрастает и возрастает от мига к мигу. Как водяная капля, попав в вино, растворяется и принимает и цвет, и вкус вина, как накаленное на огне железо само превращается в огонь, утрачивая первоначальную форму, как воздух, пронизанный солнечным светом, сам становится светом и сиянием, и это уже не пронизанный солнечным светом воздух, а сам солнечный свет, так и я умирал в дивном благорастворении…»
Умберто Эко

Трандуил говорит: «Смотри», - и она безмолвно повинуется, покорная лишь своей воле: она смотрит и пытается постигнуть. Постигнуть все то, чем он переполнен, все то, что он пытается отринуть, все то, что бережно хранит в глубине. Ее завистливое любопытство задается вопросом, что же именно кроется за чертой, чем наполнена его душа – что можно успеть испытать за 6000 лет? Падкая на ощущения, на яркие, но недолговечные вспышки, она гадает, насколько ярким успело стать его существование, сколько опыта в нем таится – сколько всего того, что ей не испытать никогда. И в мгновение разделенной пустоты, в мгновение возвращенного касания губ ей кажется, что не обязательно стремиться пережить все это самой – ей кажется, что король способен с ней поделиться главной сокровищницей, в которой не ослепляющие замороженные камни, но живое и дышащее прошлое.
Именно в этот момент Мирвэн завидует ему, пережившему так много, как никогда раньше. Однако в этот же момент Мирвэн завидует себе, переживающей все происходящее сейчас: своим ощущениям, приходящим с остротой новизны. И она теряется: утопает где-то в его случившемся и выныривает в своем случающемся. В сущности, она завидует лишь моменту и старается зацепиться за каждую секунду, не отпускать, схватить за хвост время. Но время даже ради них не останавливается, ослепленное их благоухающим единством, беспощадно утекает, оставляя ей настоящее; и каждая новая секунда, в благословение или в наказание, становится ярче, насыщеннее предыдущей. Как будто это никогда не закончится, как будто каждое из миллионов мгновений, из нескончаемого спектра ощущений будет длиться вечно.
Когда между ними не стоит боле ничего, – ни страх, ни шелестящее осанвэ, ни драгоценные слова вслух, ни даже роскошная мягкость блестящих одежд – только тогда начинает казаться, что ничего этого и не существовало. Что от начала времен они были сотворены такими: звонкими в своей хрупкости, ослепляющими в своей темноте, обнаженными в своей сути. Все это, все добавочное, отступает на второй план, и сама природа созидающего света – понимание, осознание – улавливается ни то в глубине сознания, ни то на поверхности чувств. Мирвэн даже делает шаг назад, выскальзывая из раскаленных, удивительно трепетных объятий. Она отстраняется не чтобы прервать, но чтобы увидеть картину целиком: открывшаяся перед ней вселенная требует пристального взгляда, как и все, постигаемое впервые.
Странно, что именно в минуту этого высшего озарения сострадание, так присущее всему ее существу, – особенно сострадание к королю, в сени жизни которого она росла с малых лет – сменяется каким-то требовательным эгоизмом. Его слова задевают что-то в самых отдаленных частях ее невесомой души; единственный, подлинный страх (не те сомнения, что трепетали в лесной чащи между двумя существами) поднимает голову – единственный подлинный страх говорит ей, что ее тонкие и белые руки сейчас ничем не лучше любых других рук, избавляющие от одиночества, что ее озерно-прозрачные глаза могут стать бледно-карими с янтарной радужкой – глазами танцевавшей рядом нимфы; по-настоящему Мирвэн пугает только лишь то, что она не истинна, не подлинна – что заменима. Она не знает, чем заслужила разделить его с ним самим, и страшится, что не заслужила вовсе; страшится, что, не в силах понять его, истолковывает все неверно, в угоду себе – что чувство ее зеркалят от поверхности ее души и вливаются в него этим странным неземным светом; что, в конце концов, суть одиночества его так тяжеловесна, так неподъемна, что не имеет значения, между кем ее делить. И, будто боясь, что страхи ее возьмут над ней вверх, она кидается к нему в приступе прежнего эгоизма, в безраздельном желании обладания, в попытке скрыть свою не-истинность, не-подлинность.

Ее нагая спина касается травы в прохладной, трепещущей росе, будто испаряющейся под их общим теплом, и Мирвэн понимает, что весь мир создан для них колыбелью: потревожить их не может ни сумрачный голос далекой птицы, ни призрачный порыв остужающего ветра, и даже свет дня был бы над ними не властен. Он требует от нее так много и с каждым вдохом, постепенно наполняющимся огнем, погружает ее все глубже в то, что зовет своей темнотой. Он не знает, должно быть, что для нее эта темнота существует лишь из-за чрезмерной яркости: его свет слепит глаза, поэтому Мирвэн их закрывает, оказываясь в бархатистой, заботливой темноте – ей нет нужды их открывать, чтобы рассмотреть отчетливые и ясные теперь проблески мимолетной радости. Когда лунно-мифриловые волосы короля, не сдерживаемые строгой короной и норовистые, будто ей под стать, касаются ее лба, распадаясь из-за его плеч, она уже точно уверена если и не в своей истинности, то в правильности совершаемого. И не имеет значения, соединяет их его бронзовая, безотчетная тяжесть или ее эгоистичная жаждущая легковесность – настоящее накатывает безмерно яркой, пламенной и пялящей волной; в одном моменте его вдох заменяется ее выдохом, а его свинцовость сливается с ее легкомысленной воздушностью – успокоение не может даться просто, но чаша весов выравнивается и замирает в точке баланса.

+2

10

Ночь замирает вокруг нас, не дыша, заворачивается бархатным куполом, прозрачным и чистым в тихом, таинственном мерцании звёзд, чьи ясные взгляды едва проникают сквозь густой полог клонящегося в осень леса. Ночь замирает, ночь  дремлет, в сонном её оцепенении покрывается тонким узором теней опавшее листьями время и чудится, будто его никогда не было. Эта ночь бесконечна, безмерна, она так велика, что чудится: не было солнца в от века бархатном тёмном небе, не касались его золотые лучи, а ночной серебряный свет - весь в тебе, Эйтельгел, Итиль, и с твоей сияющей кожи он перетекает в кончики моих пальцев, не причиняя боли, но обжигая, кажется, самое сознание. И в этой огромной ночи ты и я - единственные, кто мыслит в сетях звёздного мерцания, единственные, первые, истинно Перворождённые, не знающие ещё слов, едва увидевшие мир и оттого с такой неистовой, смертной почти жадностью его познающие. Друг в друге.
И это несомненно, непреложно и правильно - познавать мир через тебя, твою кожу, твои глаза, твои лёгкие руки, твоё волшебное светящееся существо, ведь ты и есть весь мир. Точно впервые я рассматриваю дивное полотно переплетения чувств, восторженный и немой, будто дитя, едва касаясь его вздрагивающими от изумления и возбуждения пальцами: яростный жар и освежающая прохлада, сухость песка и влажность сырой земли, пряные нотки, нежные запахи, блеск, матовость,  - всё это так ярко, так болезненно остро, ранит, болит, пронзает насквозь тяжёлой стрелою мучительного наслаждения.
Я не помню уже, кем я был, и кем была ты, лишь отдалённый голос угасающего в пламени страсти разума напоминает мне о том, что где-то в мире есть короли и есть королевские воспитанницы, иные девы, иные мужи, где-то в мире есть глухая и томная тяжесть прошлого, пропитанного горчащим ядом, пропылённого, продымленного. Что за дело мне до войн и смут, до венцов и скипетров, до всего золота этого мира, если в руках моих трепещет луна и свет её, заливая, обжигая мои ладони, стекает локтям ослепительными перчатками, леденит плечи, обрывает дыхание, сдавив грудь, и вновь взрывается жарким пламенем. Лунный свет заливает мир, но, закрывая глаза, я чувствую его глубоко внутри себя и понимаю вдруг с отчётливостью озёрной прозрачности, что той пустоты, что давила и душила меня так долго, так бесконечно и безнадёжно долго, больше нет.
Эта иллюзия так хрупка, невесома и так чиста, я чувствую недолговечность её поверхностного дыхания, но прямо сейчас она весомее самой тяжеловесной истины. И вся она до последней капли - в тебе, и вся она - ты, и в тебе умещается надежда и смысл и страх потерять твою спасительную невесомость, леденящий ужас перед возвращением в пустоту, которая станет ещё безнадёжнее, если я не смогу больше чувствовать тебя, слышать, видеть тебя, дышать тобой. Жить тобой.

Отредактировано Thranduil (2015-08-29 01:38:09)

+1

11

♫ Bear McCreary – Dancing Druids

And if the storm
Howls through our land
I'll be your shelter
I'll be your shelter
If you'll be my light
If you'll be my light
And if the world
Should fall to winter
I'll be your warmth
I'll be your warmth
If you'll be my light
If you'll be my light
And if the skies
Should cloud to darkness
I'll be your sun
I'll be your sun
If you'll be my light
If you'll be my light

Густой темноты и влажного света становится мало, целого мира оказывается мало – все слишком далеко, слишком невещественно, слишком несущественно, слишком неправдиво; единственное, что беспокоит ее теперь – его касания где-то за гранью осторожности, что волнует – тихий, шелестящий шепот неповинующегося голоса, что тревожит – влажные, как роса на спелой траве, горячие губы ее драгоценного короля и ее ответные трепетные поцелуи, лишенные, казалось бы положенной неловкости, девичьего смущения. Всего прочего нет и в помине, все прочее блекло, и в лесной ночи, горящей тысячью огней, они вдвоем сгорают ярче и быстрее остальных, и с пламенем, зажегшемся внутри нее, не может соперничать ни один метеор, ни одна падающая звезда – ничто во вселенной не горячее ее рук.
Если сотворенный мир должен кончиться именно в этот момент, то ей не жаль. Возможно, она и не заметит вовсе: до краев заполненная неземной, священной радостью бесконечного соединения, слияние с другим существом, Мирвэн в первый раз обнаруживает, что такое вдруг сделаться целой, точнее, осознает, что прежде была половинчатой. Ее переполняет задыхающийся восторг и вдруг совсем неожиданно – чужая сущность; все, что он отдает ей – пустота, полая и гулкая, делается в ней звонкой, прозрачной, не зияющей бездной, но манящей колыбелью. Разве не в этом суть каждого творения? Разве первые из них не были созданы, слеплены, вытесаны из земли и воздуха для этого момента, чтобы познать непознанное, объять необъятное? И разве не испытывали они то же самое: она была пустой, пока не сделалась цельной, а он точно так же стремился постичь пустоту – разве не то же священное, объединяющее различие содержалась и в самом первом союзе?
Все делается единым, и Мирвэн слышит дыхание деревьев над головой, песню ручья, и кажется ей, что вся природа живет им в такт, ловит ритм отчетливых движений; если девы до сих пор танцуют там, где она покинула их, взывая к скорому рассвету, то их легкие, стройные ноги отрываются от земли в тот момент, когда Мирвэн обхватывает короля за шею, прижимая ближе, сильнее, если ранний менестрель играет свою задумчивую дымную мелодию, то кто-то обязательно поет ему о любви, точно так же, как Эйтельгель рассказывает о ней Трандуилу – нет ничего лишнего, все они, и сама суть мироздания – где-то в них. И теперь она все понимает, и не имеет значение, что у нее был шанс испугаться: она забирает все именно так, как он просил, чтобы он и подумать не мог, что она его оставит, когда весь мир теперь заключается лишь в нем. Ее мерцающие в темноте страхи словно засыпают легкой дремой, успокоенные его прикосновениями, забытые, покинутые, и Мирвэн уже не помнит, чего боялась. Все уносится вдаль, к звездам, совершенно ненужное и утратившее прежнее очарование; на бездну в самой глубине королевских глаз она отвечает рваным выдохом, и не остается в серебристых глазах бездны – если он хочет тонуть, то пусть тонет в ней. Она видит куда лучше, куда дальше, куда глубже, словно смотрит его глазами, словно постигает мир его разумом, и в одном сливающим воедино движении знает, что теперь никогда не посмотрит на мир только своим взглядом. А мир преображается, хоть Мирвэн и не разжимает век, его абрис плотными тенями скользит в ее голове, словно преображенный чужим сознанием; сама канва существования становится другой, и вселенная как будто расширяется, и Мирвэн вовсе не уверена, что трепетный восторг, пронизывающий ее глубже души, достается лишь ей. Она думает о том, что не могла этого не знать, должна была хотя бы догадываться, но теперь не может восстановить в голове мир прежний, где никогда не было его, ее короля, где он существовал отдельно, чужим, далеким и морозным. Она даже не осознает, где заканчивается ритм, в ком сперва гаснет неземной огонь, оставляющий алые угли, которые не погасить теперь ни одной воде, где начинается последний поцелуй бездумной, легкой усталости.

Когда меркнут сахарные звезды, и из угрожающе-глубокого небо делается плоским, озаренным предрассветной розово-желтой дымкой, они, завернутые в длинную серебристую мантию, без корон и предрассудков лежат на земле, и ее босые ноги цепляются за траву, когда она подтягивает коленки в груди, сворачиваясь в теплый клубок под его руками. Обе ее руки крепко сжимают его пальцы, прижимают кисть к губам, словно все должно навсегда остаться именно так. Мирвэн почему-то уверена, что отныне – только так, и его склоненная голова, прижатый к ее лбу лоб не оставляют места для сомнений.

+2

12

Вот и стихли переливы подзвёздной музыки, до рассвета блуждавшей меж стволов, путаясь в опадающих листьях. Вот и стих иссушающий жар всеобъемлющей страсти, едва не сжегшей моё сердце, едва я его обрёл. Стих, но не исчез бесследно, оставшись в груди моей мерно вздыхающим тёплым морем и обещанием долгого светлого счастья.
Эта ночь была похожа на последнюю, но не стала ею, переродившись в нечто необыкновенное, долгое, новое, полное неибывной свежести и древнего волшебства. Ночь перестала быть ночью, она вросла в наши вены густою смолистою патокой безмолвного горячего счастья. Я боялся, что она закончится, и вот она растворяется в опустившемся небе, уступая молочному золоту рассвета, но я чувствую: она не закончилась. Пока ты рядом со мной. Пока тонкие ладони твои сжимают мои пальцы, излечивая их от холода, что, казалось, впитался в них навсегда. В мягком и тёплом утреннем свете не разглядеть сияния твоей кожи и, может быть, мне лишь казалось, будто ты светишься, но это не имеет значения. Ты осветила мой путь, Эйтельгел, подобно самой яркой из звёзд Элентари.
Мир переменился отныне для нас, и мы больше не сможем оставаться теми, кем были ещё вчера, но сейчас не об этом. Не об этом ласковое утро, необыкновенно тёплое для этого времени года, не об этом твои нежные руки, золотые твои ресницы, бездонные твои глаза, не об этом ты и я не об этом. Сейчас я хочу лишь чувствовать тебя - рядом, наслаждаясь невесомою твоею нежностью, которая так остро ощутима теперь, когда не сжигает меня более удивительный страстный пламень прошедшей ночи. Какое дивное спокойствие даришь ты мне, какое лёгкое дыхание. Проводя кончиками пальцев по светлым твоим волосам, я ловлю меж тонких прядей воспоминание о шёлковых травах древней своей родины, и тонкий, ни с чем не сравнимый аромат дориатской весны, кажется, касается моего лица с бесшумным порывом осеннего ветра.
Моя вечность обрела новый цвет, и я вижу отблески её радужного моста в озаряющемся голубизной небе, расчерченном паутиною ветвей. Сердце моё бьётся спокойно и счастливо и я знаю, что никогда больше не позволю ему покинуть меня. Я не вернусь в пустоту, не позволю ей вновь заполнить моё естество льдистым пузырём безвоздушной тоски.
Не отпущу тебя.

Отредактировано Thranduil (2015-10-13 22:51:06)

+1


Вы здесь » The HOBBIT. Erebor » Оконченные эпизоды » stolen dance [Mirwen | Thranduil]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC